Продолжение 3

Чарльз Буковски.
Второй сборник стихов Чарльза Буковски, опубликованный уже после его смерти.
Вспышка молнии за горой (The Flash of Lightning Behind the Mountain)

ЧАСТЬ 3

На мягких лапах подходит Смерть

И в пасти сжимает розы.

Холодное лето

Дела идут не так чтоб ужасно,
Но все же довольно паршиво:
То в больницу — то из больницы,
То к врачу — то домой,

Подвешен на тонкой нити:
«У вас наступила ремиссия.
Нет, подождите — вот две новых
Раковых клетки, и содержание
Тромбоцитов понизилось снова.
Вы что же — пили?
Наверное, завтра придется
Снова
Сделать анализ костного мозга».

Врач очень занят.
Отделение онкологии
Забито битком.

Медсестры очень милы,
Шутят со мною.
Полагаю, это забавно —
Шутить,

Спускаясь в долину смерти.
Жена моя — рядом.
Жену мне жаль,
Мне отчаянно жаль
Всех жен.

Мы спускаемся
На парковку.
Иногда машину ведет она,
Иногда — я.
В данный момент — я...
Холодное было лето!
Жена говорит:
«Может,
Когда приедем домой,
Тебе немножко поплавать?»

Сегодня теплей,
Чем обычно.

«Конечно», — я отвечаю
И выкатываю со стоянки.

Она — отважная женщина,
Ведет себя так, словно
Все — как обычно.
Для меня наступило
Время расплаты
За былые беспутные годы.
Их было так много!
Счет пришел вовремя,
И кредитор принимает
Лишь одну,
Окончательную выплату.
Значит,
Можно вполне и поплавать.

Расплата за преступление

В больнице палата стоит
Пятьсот пятьдесят долларов в сутки,
И это — только палата!
Самое странное,

Что при всем при том
В некоторых палатах
Содержатся заключенные.
Я видел — лежат,
Прикованные к кроватям,
Обычно — за щиколотку.
Пятьсот пятьдесят в сутки да плюс питанье —
Это ли не шикарная жизнь?
Первоклассная медицина
И два охранника
На посту.
И тут, значит, я со своим раком,
Брожу в халате
По коридорам и размышляю:
Если я выживу,
Мне придется годами
Выплачивать по больничным счетам,
А заключенным,
Черт побери,
Не надо платить ни цента!
Не то чтобы я совсем
Не сочувствовал этим ребятам,
Но стоит задуматься: если
Что-нибудь вроде
Пули в ягодице
Приносит столько внимания,
Медицинского и иного,
А потом из больницы
Даже счетов не придет —
Может, в свое время
Я род занятий
Выбрал неверно?

Теряю вес

В половине шестого утра
Меня разбудил неприятный звук:
Что-то тяжелое и большое
По линолеуму катили.
Открылась дверь.

В палату, еще темную,
Ввалилось странное нечто.
Оно походило на крест огромный,
Но оказалось всего лишь весами.
«Вас надо взвесить», — мягко, но непреклонно
Сказала сестра,
Полная, чернокожая.
«Прямо сейчас?» — вопрошаю.
«Да, дорогуша. Давайте,
Встаньте-ка на весы...»
Я поднялся с постели.
До весов дотащился. Встал.
С равновесием были проблемы —
Я был болен и слаб.
Она, пытаясь определить мой вес,
Задвигала гирьками —
То туда, то сюда.
«Посмотрим... Посмотрим... Ну...»
Я собирался уже свалиться с весов,
Когда сестра наконец сказала:
«Сто восемьдесят пять фунтов».

На следующее утро
Это уже был медбрат —
Веселый, чуть пухлощекий парень.
Вкатил он весы. Я залез.
Он тоже не без труда
Задвигал гирьками взад и вперед,
Вес мой
Определить пытаясь.
«Я еле стою», — говорю.
«Еще минутку», — сказал он.
Я собирался уже свалиться, когда он сказал:
«Сто восемьдесят четыре».

Снова забравшись в постель,
Я стал ждать анализа крови —
Каждый день, ровно в шесть утра...

Что-то необходимо делать,
Подумал я.
Однажды я с этих весов
Свалюсь
И раскрою себе череп.

В общем, днем я отправился поговорить
Со старшей медсестрой.
Она внимательно слушала.

«Ну, хорошо, — сказала она наконец. —
Мы не станем
Вас взвешивать ежедневно.

Только три раза в неделю —
Понедельник,
Среда и суббота.

Я выразил ей благодарность.

«Я запишу все что надо в вашей карте», —
Сказала она.

Уж не знаю, что она там записала
В моей карте,
Только не взвешивали меня
Больше ни разу —
Ни в понедельник, ни в среду
И ни в субботу —
Вообще ни разу, а я
Пролежал в больнице
Еще
Целых два месяца.

По правде, я даже ни разу не слышал
Мерзкого звука весов,
Катящихся по коридору.
Наверно, они вообще перестали
Взвешивать пациентов —
Ну, может быть, иногда
Взвешивали друг друга...

Господи Боже, в конце концов
С этой проклятой штукой
Было так трудно работать!

...и покатили койку

Стоя ко мне спиной, медсестра сказала:
«Необходимо удалить
Воздушные пузыри».
Я стал кашлять и кашлять,

Дрожать и дрожать,
Дергаться и метаться.
Дышать я не мог, лицо горело,
Но хуже всего было спине —
Черная, невыносимая боль
В самом низу позвоночника.
Следующее, что помню —
Громко завыли гудки
И они покатили койку —
Пять или шесть медсестер.
На мне была кислородная маска,
Трубочки в ноздри вонзались,
И я опять мог дышать...
Меня вкатили в большую палату напротив
Комнаты отдыха медсестер,
Все было как в кино. Меня прицепили к машине,
По экрану которой плясали тонкие
Голубые линии.

«Вам нужен еще кислород?» —
Спросила одна из сестер.

«Попробуем обойтись».

Все пошло хорошо.

«Во сколько мне обойдется
Эта палата?» — спросил я.

«Не беспокойтесь,
Лишнего мы не возьмем».

Чуть позже они явились
С переносным аппаратом
И сделали мне рентген.

«И как же долго мне находиться
В этой палате?»

«До утра, если кто-нибудь в ней
Не будет нуждаться еще сильнее».

Потом примчалась жена.

«Господи, я захожу в твою палату,
А там — пусто! Ни койки нет, ничего!
Почему ты здесь?»

«Еще не определили».

«Но ведь должна быть причина!»

«Это уж точно».
В общем, я не был мертв. Рядом сидела жена,
Смотрела, как по экрану пляшут
Тонкие линии,
А я смотрел, как медсестры
На звонки отвечают
И читают в блокнотах записи.
По правде, мне было
Скорее приятно и почти любопытно,
Хотя в палате не было телевизора
И я не сумел посмотреть
Турнир сумо
По восемнадцатому каналу.

Назавтра мне доктора
Сообщили, что не имеют понятья,
Чем вызвано было случившееся.
Медсестры взялись за мою койку
И покатили ее назад —
В старую палату
С маленьким окошком,
Верным моим унитазом
И маленьким изображеньем Христа,
Что они прибили к стене
На третий
Мой день в больнице.

Ползком

Улицы расплываются перед глазами.
Я теперь улыбаюсь редко. Цепляюсь
За дрожащие белые стены.
Я уже вижу финиш,

А стойла полны
Молодыми, горячими
Скакунами.
Толпа кричит — быстрее, быстрее!
А я
Кутаюсь в старый
Зеленый халат —
Прожженный насквозь облученьем мужик,
Болтающийся
В петле мечты.

Желаете что-нибудь миру сказать,
Сэр?
Нет, не желаю.
Хотели б начать все сначала?
Нет, не хотел бы.
Научились чему-нибудь
На этом горьком опыте? Не научился.
Совет молодым поэтам?
Учитесь «нет» говорить.

Я и впрямь совсем ничего не знаю.
Больница кружится, словно волчок,
Швыряя сестер
По всему зданию.
Дважды меня уже пронесло.
Настал раз третий.
Медленная смерть —
Это чистая смерть,
Ты вкушаешь ее день за днем,
По глоточку.

Странно, что люди другие
По-прежнему живы-здоровы —
Яростно и (или) тупо
Исполняют свой долг,
Толпятся
На улицах и в домах...
Счастливые
Несчастливцы!

Я на койке лежу пластом.
Жаль жену —
Ей приходится с этим жить.
Она сильна И добра.
Она повторяет:
«С тобой все будет в порядке!»

И эти слова повторяют
Кит синий, и сонные молодые врачи-практиканты

Из отделений сердечно-сосудистой
И пластической хирургии,
И даже незатейливо темная
Полночь...

Я с ними встречусь еще —
В лесу
Гигантской гориллы.

Вообще ничего

Когда я был молод, беспокоился непрестанно,
Чем заплатить за квартиру. Теперь же кто-то намерен
Выселить меня отсюда — навечно.

И этот домовладелец не станет
Слушать моих оправданий —
Дескать, на той неделе я заплачу.
Мне прислали уже извещенье, меня
Ожидает последнее выселенье.
Но, как и раньше, я продолжаю —
Совершаю прогулки,
Читаю газеты, гляжу на стены —
И думаю, думаю об одном:
Как же дошло до такого?
В глаза мне смотрит бесчувствие,
Не помогают ни книги,
Ни даже стихи.
Не помогает ничто и никто.
Есть только я. Одиноко сижу.
Жду. Дышу. Размышляю.
Здесь даже не с чего быть храбрым.
Здесь нет вообще ничего.

Моя последняя зима

Я понимаю — эту последняя бурю
Мир воспримет как сущий пустяк —
Есть столько более важных вещей, о которых
Стоит думать и волноваться!

Я понимаю — эту последнюю бурю
Мир воспримет как сущий пустяк —
Впрочем, именно так ее воспринять и надо.
Бури иные были куда сильней и драматичней!
Я вижу — последняя буря все ближе
И тихо, сдержанно жду.

Я понимаю — эту последнюю бурю
Мир воспримет как сущий пустяк.
Мы с миром чаще всего
Расходились во мнениях —
Но в этом пришли к согласью.
Так пусть же скорее приходит последняя буря —
Я слишком долго ждал.

Первые стихи оттуда

Шестьдесят четыре ночи и дня
Там... химиотерапия,
Антибиотики,
Кровь, бегущая по катетеру.

Лейкемия.
Что — у меня?!
В семьдесят два года я смел
Глупо надеяться на тихую смерть во сне,
Но боги
Решили по-своему.
Я сижу рядом с этой машинкой —
Разбитый, полуживой,
Еще ожидающий Музу,
Но вернулся я только на миг,
И кажется — все вокруг изменилось.
Я не родился заново —
Просто пытаюсь урвать
Еще несколько дней и ночей —
Ночей,
Похожих
На эту...

Итог

Все больше истраченных дней,
Дней, истекающих кровью,
Дней, исчезающих в воздухе.

Все больше разменянных дней,
Дней, выброшенных впустую,
Истерзанных,
Искалеченных.

Плохо то,
Что из этих дней состоит
Жизнь.
Моя жизнь.

Сижу здесь,
Семидесятитрехлетний
Понимающий,
Как жестоко был
Одурачен.
Ковыряю в зубах
Зубочисткой.
Зубочистка
Ломается.

Лучше бы смерть пришла незаметно —
Как грузовой состав,
Который не слышишь,
Если
Стоишь спиной.

Ходячие извещения

Уважаемый сэр или мадам,
Мы вынуждены сообщить,
Что не нуждаемся больше в ваших услугах,
И вам придется уйти —

Невзирая на годы прекрасной службы
И выказываемую вами столь часто
Отвагу,
Невзирая на факт, что многим вашим мечтам сокровенным
Еще предстоит сбыться.
Впрочем, вы были лучше других —
На рекламные паузы не сердились,
Аккуратно водили машину,
Исправно служили работодателям и стране,
Никогда не теряли сочувствия
К нелюбившему вас спутнику жизни
И равнодушным к вам детям,
Никогда не испытывали сомнений
И не пускали ветры публично,
Не давали выхода тайным обидам,
Были отменно нормальным, понимающим человеком,
Почти не делавшим глупостей,
Помнили все дни рождения,
Праздники и юбилеи,
Выпивали, не перебирая, Редко ругались,
Жили по правилам, созданным не вами,
Без усилий сохраняли здоровье,
Были вежливы от природы,
Ухитрились в детстве прочесть всю классику,
Никогда не считались эгоистом и подлецом,
В основном были очень милы...
И все равно — отныне
Вы мертвы, вы мертвы,
И вам придется уйти —
Потому что
Мы
Не нуждаемся
Больше
В ваших
Услугах.

Один в этой комнате

Я сижу один в этой комнате, а мир
Как вода течет надо мною.
Сижу. Жду. Размышляю.

Во рту — омерзительный привкус.
Сижу в этой комнате. Жду.
Я больше не вижу стен.
Все вокруг изменилось, стало иным.
Я не в силах шутить над этим,
Не в силах это понять, а мир
Как вода течет надо мною.
Мне наплевать, если вы мне не верит,
Мне и это больше не интересно.
Я один в этом месте, где раньше никогда не бывал,
Один в этом странном месте,
Где нет других человеческих лиц,
Где нет никого.
Так происходит со мной
В пространстве внутри пространства,
В этой комнате, где я жду.

Прощай навсегда

Нож режет вдоль и поперек. Поворачивается.
Выскальзывает из раны. Вонзается снова.
Это — проверка,
Так что плюнь и забудь, ублюдок, который когда-то

Любил совать свою доблесть
В глаза несчастному этому миру,
В глаза
Горько несчастному этому миру,
В котором только дурак может хотеть
Остаться подольше.
Твой не слишком большой запас удачи
Давно исчерпан,
Так что плюнь и забудь, ублюдок.
Последнее из прощаний —
Приятнейшее из всех!

Недавно пришедшие письма

Мне приходят письма, все больше и больше писем
С вопросом, вправду ли я уже умер —
Ведь говорят, что умер.

Должно быть, всему виною почтенный мой возраст
И то, сколько пил я
И пью по нынешний день.
Я должен бы умереть.
Я умру.
И я никогда не цеплялся особо за жизнь —
Жизнь была и осталась
Тяжкой работой, рабским трудом.

Недавно я долго думал о смерти,
И в голове возник
Один неприятный вопрос —
А вдруг и смерть окажется тяжкой работой?
Что, если смерть — просто другая ловушка?
Очень возможно...

Ну, а пока, подобно всем прочим людям,
Я занимаюсь делами обычными и — жду.

Я мог бы использовать эти стихи как ответ на письма
И копии разослать всем, кто пишет мне, потому
Что слышал, будто я умер.
Я распишусь на каждой
Для подлинности авторства — пускай
Получатели продают их коллекционерам,
А те, в свою очередь, перепродают друг другу —
За совсем уж безумные деньги.

Кстати сказать, я больше не получаю
Писем от молодых красоток,
Что клали в конверты свои фотографии в голом виде
И писали, как мечтают ко мне переехать, вести хозяйство
И марки почтовые язычками лизать.

Должно быть, надеялись, что у меня
Все равно уже не встает...

По-любому,
Я продолжаю писать ответы на письма о смерти,
Выпиваю, курю сигары ямайские
И тороплюсь занять
Достойное место в
Классической Американской Литературе,
Покуда
Не склеил ласты,
Не дал дуба,
Концы не отдал,
Не ушел на шесть футов под землю,
Коньки не отбросил,
Не отбыл в последний путь,
Не окочурился,
Вечный покой не обрел,
Не помахал вам на прощанье рукой,
В которой зажат последний
Еще не пробитый билетик...

Полуприкрытая жизнь

Простые вещи убьют нас,
Простые вещи нас убивают.
Лимит везенья исчерпан.

Как обычно, мы собираемся вместе
И ждем.

Мы еще не забыли,
Как надо сражаться,
Но слишком долгая битва
Нас утомила.

Простые вещи убьют нас,
Простые вещи
Медленно нас поглощают.

Мы это позволили.
Мы заслужили это.

Движется в небе
Чья-то рука.

Состав грузовой несется сквозь ночь.
Ограды сломаны.
Сердца одиноки.

Простые вещи убьют нас.
Мы ждем и не видим снов.

Самое сложное

Наступал тридцатый мой день рожденья.
Я не хотел никому говорить об этом.
День и ночь торчал я
Все в том же баре

И думал: как долго еще
Удастся мне
Продолжать
Этот блеф?
Когда я смирюсь и стану Жить,
Как все остальные?
Я заказывал стакан за стаканом
И думал, думал...
А потом вдруг пришел ответ:
Когда сдохнешь, малыш,
Когда сдохнешь,
Как всякая тварь.

Отчаянная необходимость

Есть люди, которым просто необходимо
Быть несчастными. Они выжимают несчастье
Из любой ситуации,
Хватаются за возможность

Жестоко преувеличить
Простую ошибку
Или непонимание —
Затем лишь, чтоб испытать
Ненависть,
Неудовлетворенность
И жажду мести.

Неужто
Им невдомек,
Как мало времени
Нам
Отпускает
За все и про все
Странная эта жизнь?
Невдомек,
Что растрачивать жизнь
На подобные пустяки —
Почти
Преступление?
Невдомек,
Что нет
И не будет
Возможности
Вновь обрести
Все,
Что однажды Было
Навеки утрачено?

Вынос тела

Андре Великан скончался в Париже,
В своем гостиничном номере.
Он мертв — все семь футов, пятьсот пятьдесят фунтов.

Он был знаменитым борцом.
Он был чемпионом.

Неделей раньше он шел
За гробом отца своего.

Андре. Человек добрейшей души.
Он любил посылать знакомым цветы.

Но мертвый он превратился в проблему.
Его надо было вынести
Из отеля,
Но веса его не выдерживали носилки.

Может, теперь он и сам
Хоть немного цветов получит?

Андре Великан
В Париже
Боролся
С Ангелом Смерти.

И на сей раз борьба
Шла
Без правил.

Боги милосердны

Стихи выходят
Все лучше и лучше.
На скачках
Везет постоянно.

Даже когда
Неприятности подступают,
Я справляюсь с ними
Спокойней, чем прежде.

Это — словно внутри у меня
Таится ракета,
Только и ждущая мига,
Чтоб вылететь
У меня из темени.
И когда она взмоет ввысь,
Что б от меня ни осталось,
Я не раскаюсь...

Стук пишущих машинок

Два нищих писателя, Хатчер и я.
Он жил на втором этаже многоквартирного дома,
Я — прямо над ним, а на первом жила Сисси,

Молодая красотка. У нее куриные были мозги,
Но зато — роскошное тело и длинные светлые волосы,
И если забыть ее вечно хмурый взгляд горожанки,
Это была не девица, а сладкий сон. По-любому,
Наверно, стук пишущих машинок
В ней пробудил любопытство или задел
Некие тайные струны — но однажды она постучала
В мою дверь. Мы распили бутылку вина, а потом она
Кивнула в сторону койки — и понеслось.
С тех пор она стала стучать иногда
В мою дверь,
Но порою я слышал,
Как стучит она в дверь Хатчера.
И мне становилось непросто печатать,
Когда снизу звучали их голоса и смех —
А уж тем более, когда там все затихало.
Чтоб продолжать печатать и дать им понять,
Насколько мне наплевать,
Приходилось перепечатывать статьи из газет!
Мы с Хатчером много раз говорили о Сисси.
«Ты влюблен в нее, что ли?» — спрашивал он.
«Нет уж, пошла она!.. Ну, а ты?»
«Я? Да ни в жизнь! — отвечал он. — Слушай,
Если ты все же влюблен в нее,
Я скажу ей,
Чтоб больше ко мне не ходила».
«Приятель, я то же сделаю для тебя», —
Сказал я ему.
«Брось», — он ответил.

Уж и не помню,
К кому она бегала чаще —
Думаю, серединка на половинку,
Но вот что поняли мы постепенно:
Сисси обычно стучала, когда в комнате раздавался
Стук пишущей машинки.
Так что Хатчер и я стали печатать
Даже больше, чем надо.

Успех пришел к Хатчеру раньше, чем ко мне.
Он переехал из нашей дыры,
И с ним уехала Сисси.
В новой квартире
Они поселились вместе.

После этого Хатчер
Повадился мне звонить:
«Господи Боже, у потаскухи этой —
Ни совести ни стыда! Вечно шляется где-то!»

Сисси слушала молча, пока хватало терпенья,
А потом давала ему достойный отпор
В немыслимых выраженьях.

А после
Сисси ушла от Хатчера.
Иногда она еще заходила меня проведать,
Но постоянно с новыми мужиками —
Самыми настоящими
Психами-
Маргиналами.

Зачем она приходила — понять я не мог,
Да и не очень хотел — я уже
Утратил к ней интерес.

Потом повезло и мне, и теперь
Я мог из трущоб переехать.
На экстренный случай
Я новый свой телефонный номер
Оставил
Бывшему домовладельцу.

Спустя какое-то время мне вдруг позвонил
Бывший домовладелец: «Тут к тебе заходила
Баба одна.
Зовут ее Сисси.
Требует новый твой телефон
И адрес, и очень
Настойчиво.
Дать
Или нет?»

«Ох, нет. Пожалуйста, нет».

«Какая кукла, чувак! Ты не против,
Если я приглашу ее на свиданье?»

«Ничуть я не против. Валяй приглашай».
Даже странно — истории вроде этой
Какое-то время
Кажутся интересными,
И все же славно,
Когда они завершаются,
И ты просто уходишь.
Но было и много хорошего — я
Запомню навеки,
Как Сисси бывала
В гостях у Хатчера,
Ну, а я у себя наверху
Яростно перепечатывал
Прогнозы погоды,
Статьи о политике
И некрологи.
Я извел тогда понапрасну
кучу хорошей ленты
И издергался
До истерики —
Так что, как ни крути,
Я все же запомнил
Сисси.
А такое
Не скажешь
О ком угодно.
Вам ясно
Или
Не ясно?

Драка

Мальчик-красавчик стал уставать.
Удары его беспорядочны были,
Руки слабели.
А пьяница старый вошел в клинч —
И все пошло наперекосяк.
Мальчик-красавчик упал на колени,
А пьяница старый вцепился ему в горло
И стал колотить головой О кирпичную стену.
Мальчик-красавчик сознание потерял.

Пьяница,
Помедлив мгновенье,
Несильно пнул его в пах,
Развернулся и поплелся назад
По темному переулку —
Туда, где стояли и наблюдали мы.
Мы, расступившись,
Дали ему пройти.
Он прочь побрел,
Обернулся,
Глянул на нас,
Закурил

И удалился.
Когда я вернулся домой,
Она была в ярости:
«Где тебя черти носили?!»
Глаза ее были красны от слез.
Она на кровати сидела,
Откинувшись на подушки,
Прямо в тапочках.
«Остановился ПО-БЫСТРОМУ ПЕРЕПИХНУТЬСЯ?!
Неудивительно, что ты на меня не смотришь
Уже неделю!»

«Я видел классную драку. Заметь, бесплатно —
А интересней любой Олимпиады!
Я видел потрясный
Уличный мордобой».

«Думаешь, я
В это поверю?!»

«Господи Боже, ты хоть когда-нибудь
Моешь стаканы? Ладно, вот эти
Сгодятся...»

Налил я стаканы. Она
Осушила свой залпом. Понятно, ей было
Необходимо выпить, и мне — тоже.

«Было очень жестоко. Я ненавижу
Смотреть на такое, но все же
Всегда смотрю».

«Налей-ка еще».

Я налил нам еще по стакану.
Ей было Надо выпить, потому что она со мною жила.
Мне — потому что я Работал
Кладовщиком в «Мэй Ко».

«Остановился ПО-БЫСТРОМУ ПЕРЕПИХНУТЬСЯ!»

«Нет. Наблюдал за дракой».

Она опять осушила стакан,
Пытаясь понять —
То ли я с кем-то перепихнулся,
То ли и вправду смотрел на драку?

«Налей-ка еще. Это что,
Последняя наша бутылка?»

Я подмигнул и достал из пакета бумажного
Еще бутылку.
Мы редко ели — все больше пили.
Я работал
Кладовщиком в «Мэй Ко»,
А у нее были
Самые красивые ноги,
Какие я видел в жизни.

Когда я налил нам по третьему разу,
Она улыбнулась, встала, скинула тапки
И надела
Туфли на «шпильках».

«Нам нужен чертов лед», — сказала она.
Я глядел,
Как ее виляющий зад плывет в направлении кухни.
Она удалилась, а я
Снова стал думать
О той драке.

Солнечный луч

Порою, когда ты — в аду,
И выхода не предвидится,
Поневоле становишься легкомысленным.
А потом наступает усталость
За гранью усталости,
А иногда подступает к горлу
Безумие.

Та фабрика находилась в восточном Лос-Анджелесе,
Из ста пятидесяти рабочих,
Кроме меня,
Белым был только один.
У него была легкая работа.
Я же заворачивал в бумагу и заклеивал пленкой
Электрические светильники,
Сходившие с конвейера.
Я старался держать темп,
А острые края пленки
Прорывали перчатки
И врезались мне в руки.
По итогам перчатки
Приходилось
Выбрасывать —
Ведь они
Разрывались в клочья,
И тогда мои руки становились совсем беззащитны,
И каждый новый порез
Был болезнен, словно удар током.

Меня считали большим и тупым белым парнем,
И другие рабочие,
Легко державшие темп,
Не сводили с меня глаз,
Ожидая,
Когда я сорвусь.

Я плюнул на руки свои,
Но я не сдавался.

Темп казался невыносимым,
И однажды в мозгу у меня
Что-то щелкнуло — и я во всю мочь заорал
Название фирмы, на которую мы пахали:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»

Расхохотались
Все —
Девчонки, стоявшие у конвейера,
И парни — тоже.
Смеялись мы — и пытались по-прежнему удержаться
В ритме работы.

Я заорал Снова:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»

Это мне приносило огромное облегченье.
А после одна из девчонок
На конвейере
Вдруг заорала тоже: «СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»

Мы
Рассмеялись
Хором.

Работа
Все продолжалась,
И тут
Откуда-то
Прозвучал новый голос:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»

И каждый раз мы смеялись,
Пока
Не опьянели
От смеха.

Потом
Из соседнего помещения
Явился наш мастер,
Морри его звали.

«КАКОГО ДЬЯВОЛА ТУТ ПРОИСХОДИТ?
ПРЕКРАТИТЬ ЭТИ ВОПЛИ НЕМЕДЛЕННО!»

Ну, мы и прекратили.

Морри развернулся, пошел прочь,
И мы сразу заметили, как его брюки сзади
Застряли между толстыми ягодицами.
И этот кретин был богом в нашей вселенной?!
На фабрике я продержался четыре месяца,

Но этот день запомнил навеки —
Этот смех и безумие,
Магию наших
Бесчисленных голосов,
Снова и снова
Кричавших:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»

Порою, если ты
Долго живешь
В беспрерывном аду,
Подобные вещи все же случаются —
И вот тогда из ада
Ты попадаешь в рай,
В рай, который для большинства людей
Не представлял бы собою
Ровно ничего особенного,
Но для тебя — безусловно прекрасен,
Особенно если можно увидеть,
Как кто-то, подобный Морри,
Уходит прочь, а брюки его сзади
Застряли
Между толстыми ягодицами.

Призраки

Кажется, как-то я встретил призрак —
У нее были длинные темно-каштановые волосы,
Она стояла у столика кафе в торговом центре,
И глаза ее были подведены темным...
Я, опустив голову торопливо, бросился к эскалатору,
Спустился на первый этаж
И смешался с толпой.

Несколько дней спустя,
Кажется, встретил я призрак рыжей.
Попка ее, если смотреть сзади, была совершенно та же,
И когда она повернулась,
Я почти что уверен,
Что лицо было тоже ее.

Я быстро ушел на другой танцпол —
В самый дальний
Конец клуба.

Возможно, все это — игра моего воображения,
А возможно, я и взаправду встретил двух женщин,
Без которых когда-то
Не в силах был

Жить.
Что ж,
По крайности,
Я не нарвался
На остальных
Пятерых!

Скорость

На дороге я, что ни день, ввязываюсь в гонки
С какими-нибудь идиотами.
Чаще всего побеждаю я,
Но иногда попадаются
Уже совершенные психи —
И тогда
Я проигрываю.

Каждый день, на шоссе выезжая,
Я думаю: ну, сегодня уж точно нет,
Уж сегодня меня ждет тихая,
Приятная поездка.

Но почему-то что-то всегда происходит,
Причем всегда — по дороге на Пасадену,
Чьи по-змеиному извилистые повороты
Сулят опасность и возбуждают.

Из-за этих поворотов полиции практически не удается
Понять, с какой скоростью идет водитель,
И полицейские патрули по дороге на Пасадену
Случаются очень редко.

Так что вот, значит, я — шестидесятипятилетний,
Сражаюсь с мальчишками, лихо
Перестраиваюсь из ряда в ряд,
Втискиваюсь в мельчайшие щели
Между сплошными потоками живой стали,
Окружающий мир с ревом уносится прочь —
Солнечный,
Или дождливый,
Или туманный...

Немалое нужно искусство —
Отреагировать за долю секунды!

Но каждый из нас
Когда-нибудь
Должен остановиться.

Трудно заметить приближение собственной смерти

Я встретил двоих писателей, они сидели в кафе за столиком.
Неплохие, кстати сказать, писатели —
И неплохие люди.

В последний раз я их видел несколько лет назад,
И теперь, подойдя, резко заметил,
Как они ПОСТАРЕЛИ: лица в морщинах,
Один из двоих — СОВЕРШЕННО седой.
Похоже, изысканное искусство поэзии
Оказалось для них не намного приятней
Работы в поле, и странно — когда я поздоровался с ними,
Они, запинаясь, едва могли мне ответить —
Просто сидели за столиком,
Словно два селезня старых
В жаркое летнее утро.

Я откланялся.
Я вернулся к столику своему.
Я улыбнулся жене, счастливый, что сам я
Ни капли не постарел — нет уж,
Не постарел совершенно.

Я любовался отличным видом на гавань, глядел
На яркие яхты, которые тихо качались
В прибое,
И поднял уже бокал, чтоб выпить
За вечную юность свою,
Как голос рядом заметил: «Хэнк,
Не стоит так много пить, ведь на той неделе
Тебе стукнет
уже шестьдесят пять!»

В тени ночной (С Новым годом)

Кукурузный человечек наплюет и искалечит,
Лупит он свою мамашу, ненавидит брата даже,
Кукурузный человечек
Вас свободно искалечит.

Кукурузный человечек совестью не обладает,
Кондомов не надевает,
Ненавидит он мамашу и колотит брата даже,
Кукурузный человечек.

Кукурузный человечек, он солжет и вам изменит,
Раскаленную кастрюлю вам на задницу наденет,
Кукурузный человечек,
Украдет он ваши руки,
Вашу плоть сожжет от скуки,
Из глазниц глаза он вырвет вам,
Кукурузный этот выродок,
Кукурузный человечек.

Наплюет и искалечит,
Наплюет и искалечит
Кукурузный человечек.
Равнодушней нет и злей, чем
Кукурузный человечек!

Посвящается Вольфгангу

Сегодня исполнилось двести тридцать семь лет
Со дня рождения Моцарта.

Нынче вечером шум из гавани долетает
До моего балкона.
Через сигару я всасываю в себя окружающий мир
И выдыхаю его вместе с дымом.
Я спокоен, и я устал,
Устал и спокоен.
Что скажешь, Моцарт?
Почему чем ближе мы подступаем
К последней тьме,
Тем злее шутят над нами боги?
Да, но кто согласился бы здесь остаться
Навечно?
День прожить —
И то уже нелегко!
В общем, я полагаю, что все в порядке.
По-любому, я тебя поздравляю
С двести тридцать седьмым днем рождения.
Желаю счастья в грядущем.
Я с удовольствием закатил бы тебе
Шикарный ужин,
Но, боюсь, остальные люди
За прочими столиками
Нас не поймут.
Они и раньше
Не понимали.

Ночь за ночью

Барни,
Стоило им разрезать
Яблоко пополам,
Ты сразу же понял —

Червивая половинка
Достанется, ясно, тебе.
Ты никогда не мечтал о конкистадорах
И лебедях белых.
У каждого человека есть в мире свое место,
И ты был последним в ряду —
В долгом, долгом,
Почти бесконечном ряду
Ждущих в ненастье.
Тебя никогда не обнимет прекрасная дама,
Место твое в системе хода вещей
Останется незаметным.
Есть на земле люди, чей жребий —
Не жизнь, но смерть —
Медленная и мучительная
Или быстрая и бесполезная.
Последним еще повезло...
Барни, я правда не знаю,
Что тут сказать.
Так уж устроен мир —
Все зависит от чистой удачи.
Ты был рожден несчастным и нелюбимым,
Тебя швырнули в кипящий адский котел.
Скоро тебя забудут,
Как сон вчерашний.
Барни, зачем быть честным?
Обречен любой героизм.
Барни, имен у тебя — миллиарды,
Миллиарды лиц.
Ты не один. Ты не одинок —
Оглянись вокруг
И поймешь.

Записки о поэзии

Подделывать подлинные эмоции — свои ли, чужие —
Конечно же, непростительно,
Но в этом искусстве весьма преуспели
Немало поэтов —

Что в прошлом,
Что в настоящем.
Стихи подобных поэтов
Я бы назвал
Ладными и удобными.
Стихи такие частенько пишут
Преподаватели литературы, слишком долго
Проработавшие в институтах,
Тщеславные юные дарованья,
Новички в нашем деле —
Короче, таких немало.
Впрочем, и сам я не без греха —
Прошлым вечером наваял целых пять
Ладных, удобных стишков.
А поскольку я не профессор литературы,
Не тщеславный юнец
И не новичок в нашем деле,
Объяснить это можно
Либо слишком большим успехом,
Либо привычкой
К комфортабельной жизни.
Что еще хуже — я разослал по журналам
Все эти пять ладных, удобных стишков —
И совершенно не удивлюсь,
Если три иль четыре из них
Будут приняты к публикации.
Ни в одном из них нет и тени
Истинных чувств, настоящей жизни,
Просто — игра словами
Во имя игры.
И такое творится
Почти что везде,
Почти что со всеми!

Мы забываем, на кой вообще мы нужны,
И чем сильней забываем,
Тем реже нам удается
Писать стихи,
Что жили, кричали,
Смеялись бы со страниц.
Мы становимся точно как те писатели,
Благодаря которым
Журналы литературные
Нечитабельны,
Дико унылы и претенциозны.
Лучше уж нам вообще не писать —
В кого превратились?
В шарлатанов, в шулеров, в поэтических шлюх?!

Так что ищите нас в следующем выпуске
Литературного журнала «Поэзия»,
Скользните взглядом по списку авторов,
Просмотрите любое из наших бесценных творений —
И от зевоты Скулы себе сверните,

Гром

Каждый день сюда ходят очень немногие —
Нелегко продержаться при калифорнийских налогах.
Я не просто хожу сюда каждый день —
Я хожу сюда ежедневно десятки лет.
Я хожу сюда столь давно, что лично уже знаком
С половиной тренеров и агентов жокеев.

Мы болтаем на скачках, звоним друг другу,
Они частенько бывают в моем доме,
В сравненье со мной они все —
Довольно слабые игроки.

Здесь хватает и игроков-неудачников —
День за днем они делают ставки и вечно проигрывают,
Где они деньги берут — понятия не имею.
Их одежда грязна, поношена, дурно сидит,
Их ботинки разбиты,
Они проигрывают снова, снова и снова —
И наконец исчезают,
Сменяясь толпой неудачников новых.

Но я — постоянная величина.
Я прихожу даже в ненастье, даже когда дождь
Льет серой, сплошной водяной стеною.
На парковку вползаю, «дворники» работают, как безумные.
Служители узнают меня.
«Опять хреновый паршивый денек, да, Хэнк?»

Между забегами — скука,
Слишком долго приходится ждать,
Прямо жизнь из тебя вытекает.
Между забегами ты всякий раз теряешь .
Двадцать пять или тридцать минут,
Что назад уже не вернуть —
Навеки, навеки пропали!
Больше всего — забегов на шесть форлонгов,
А это значит, что настоящая гонка продлится где-то
От одной минуты до девяти-десяти секунд.
Но зато когда твоя лошадь близится к финишу первой —
Испытываешь ощущенье,
Что и сравнить-то не с чем!

Людям всегда нужны какие-то битвы,
Им нужно действие, гром!
Только тогда, хоть на миг,
Мы понимаем, что живы!

Иные из нас получают свое на скачках,
Иные — где-то еще,
Многие не получают вообще.

Это — чувство, которое ты должен испытывать,
Испытывать хоть иногда. Должен.
Взрыв!
Пламя!
И после финишной вспышки
Номер твоей лошади —
Первым
Идет на табло!
Это — предел возможного.
Это ошеломляет, как если б перед тобой
Раскрылся цветок.
И, стоя там, ты чувствуешь это.

Обычная доброта

Время от времени,
В три этак часика ночи,
Где-то на середине
Второй бутылки,
Приходят стихи.
И я, прочитав,
Незамедлительно их обзываю
Грязным словечком —
Бессмертные.

Ну, мы все понимаем,
Что в этом мире
Сейчас
Бессмертие — состояние
Весьма преходящее,
А то,
Если шире взглянуть,
И вовсе несуществующее.

И все равно — приятно поиграть
В мечты
О бессмертии.
И я складываю
Эти стихи
Подальше,
И продолжаю
Писать, —

Чтоб утром
Найти их,
Перечитать
И
Немедленно
Разорвать
В клочья.

Не было
В них
Ничего,
Даже близкого
К бессмертной поэзии —

Просто обычная
Пьяная,
Сентиментальная
Чушь.

Лучшее,
Что есть в самокритике, —
Таким путем
Вы не навязываете
Сей неприятный долг
Никому
Другому.

Спасибо за попытки

Я ль раздавил те нежные розы?
Вспоминаю пестрое свое прошлое —
И всех женщин, которых знал,
Всех, что входили в романы со мной
Уже разочарованными, уже оскорбленными
Печальным опытом отношений
С другими мужчинами.

Меня изначально считали
Просто очередной остановкой в пути —
Может, выйдет,
А может, и нет...

Этих женщин использовали
И обижали,
Хоть и они, несомненно, успевали добавить
Немалую часть оскорблений
В общий коктейль.

Все они с первого шага
Были весьма осторожны,
Крутить романы нам было —
Что перечитывать

Читанные не раз газеты
(Колонку некрологов,
Предложения работы) —
Или слушать
Давно знакомую песню,
Которую слышал и сам напевал так часто,
Что и слова, и мелодия
Утратили смысл.

Их подлинные желанья
Скрывали страхи —
И я всегда появлялся уже слишком поздно
И предлагал слишком мало.

И все же случались порою минуты —
Сколь бы они ни были кратки, —
Когда доброта и смех
Прорывали тьму —
И, увы, растворялись вновь
В неизбывном,
Отчаянном мраке.

Так я ль раздавил те нежные розы?
Средь этих женщин нет ни одной,
О встрече с которой я пожалел бы —
И не важно, что болтают они обо мне
Теперь,
Ножами взрезая
Жизни
Новых своих любовников.

Надо вступать в высокие дипломатические отношения

Я постоянно встречаюсь с людьми, мне их представляют
На разных сборищах,
И почему-то
Раньше ли, позже ли —

Мне ласково намекают,
Что тот иль иной джентльмен
(Или леди) —
Все, как один, юные, с нежными лицами,
Жизнью почти что не битые —
Совсем недавно бросил пить.
Каждый из них
Пережил
Трудные времена,
Но ТЕПЕРЬ
Наконец-то
(И вот это «ТЕПЕРЬ»
Злит меня больше всего)
Они, стало быть, счастливы и горды,
Поскольку сумели,
Превозмогли
Кромешный бред алкоголизма.
Блевать меня тянет
С их жалких побед.
Я начал пить в одиннадцать,
Как только залез впервые
В винный погреб
В доме у школьного друга.
К пятнадцати я
Успел
Побывать за решеткой
Раз так пятнадцать—двадцать,
Три раза лишиться водительских прав,
Вылететь с пары иль тройки десятков
Гнусных работ...
Меня избивали и оставляли
Валяться замертво
На множестве темных улочек,
Забирали дважды в больницу,
А уж опасных,
Самоубийственных приключений моих — И просто не счесть.

Я пил этак пятьдесят четыре
Годочка с гаком —
И намерен продолжить
В том же разрезе.

И, значит, теперь меня представляют
Этим юным,
Румянощеким, стройным, неуязвленным,
Изящным созданьям,
Которые утверждают,
Что превозмочь сумели
Ужасное зло
Пития?!
Должно быть, истина кроется в том,
Что никто из этих ребят
Не испытал ничего — просто они
Бегали по касательной,
Ручки боялись запачкать,
Только делали вид, что пьют.
Хорошо говорят про таких —
Сбежал из пламени ада,
Задувши свечку!

Ведь надо долго стараться
И долго трудиться, чтоб совершенства добиться
В любом искусстве,
Включая пьянство.
И вот еще что —
Мне пока не случалось встречать
Средь завязавших молодых этих пьяниц
Ни одного, кто от трезвости
Стал бы хоть чуточку лучше!

Идиотизм по-любому

Мы пытались прятать последствия в доме —
Чтоб соседи не видели.

Это было непросто — ведь иногда нам обоим
Приходилось выйти из одновременно,
А когда возвращались —
Весь дом был измазан
Мочой и фекалиями.
Этот пес не умел делать свои делишки где надо,
Зато у него были
Самые голубые глаза на свете,
И ел он все, что давали,
И телевизор смотрел с нами частенько.

Однажды вечером мы вернулись —
А пес исчез.
На земле была кровь,
След кровавый тянулся наружу, по саду.
Я по следу пошел —
Лежал он поодаль, в кустах,
Жестоко убитый.
А на груди, под перерезанным горлом,
Болталась табличка:
«Здесь, в этом районе, нам не нужны
Подобные твари».
Пошел я в гараж за лопатой.
Жене сказал: «Не стоит сюда ходить».
Вернулся с лопатой
И принялся копать.
Я чувствовал — вон они, наблюдают сзади,
Из-за опущенных штор.
Теперь их райончик снова прекрасен —
Тихий и милый райончик,
Лужайки зеленые, улочки тихие,
Церкви, детишки, магазины — ну и так далее.

А я копал.

Как бабочка на огонь

Дилан Томас, ясно, любил и аплодисменты,
И халявную выпивку, и сговорчивых дам,
Но этого было как-то немножко слишком —
И по итогам он написал всего-то

Чуть больше сотни стихов,
Зато едва не любое из них
Умел декламировать
Знатно.
А вот читать, пить иль заниматься сексом —
Скоро стало
Единственной его проблемой.

Доведенный до ручки
Тщеславием собственным
И кучей поклонников-дураков,
Он плевать хотел на столетия —
Ну, а они
В ответ
Оплевали
Его!

От семи до одиннадцати

Дела никогда не идут настолько паршиво,
Чтоб мы не могли припомнить —
А может, они никогда
И не шли прилично?

И мы пытаемся всплыть на поверхность
Бесчисленных потоков дерьма —
Какого ж черта теперь-то
Тонуть
И
Проигрывать в этой
Изощренной
И глупой Схватке...

Всплыть на поверхность —
Чтоб оказаться
В итоге
У этой печатной машинки,
С тлеющей сигаретой
В зубах
И стаканом
В руке.

Нет подвига выше!
Делаю то, что должен,
В маленькой
Комнатке этой.

Просто — в живых оставаться
И печатать вот эти слова.

Никакой подстраховки!

И три миллиона читателей едва переводят дух,

Когда я останавливаюсь

И, руку подняв,
Неторопливо
Чешу
Свое правое ухо.

Оставьте свет включенным

Иные люди страшатся смерти
С особым неистовством. Я слыхал, что Толстой
Боялся смерти так сильно,
Что превратил свой страх
В обретение Бога.

Ну, что б ни сработало,
То и ладно.

Вовсе не обязательно
Трястись в полумраке,
Озаренном мерцаньем свечек.

В сущности, большинство людей
Не слишком часто
Задумываются о смерти —
Слишком они заняты
Каждодневной,
Безостановочной
Борьбой
За выживание.
А когда смерть приходит, для них
Ничего в этом страшного нет —
Они измучены и устали,
Раствориться в смерти для них —
Почти все равно
Что отправиться
В отпуск!

Жить продолжать —
Намного, намного
Труднее.

Большинство людей, предложи им выбор
Меж бесконечной жизнью
И смертью,
Запросто
Выберут смерть.

Что означает это?
Что люди
В массе
Гораздо умнее,
Чем мы
Полагаем!

Окопы

Да, я понимаю,
Бог ДОЛЖЕН существовать.

Помню, во времена
Второй мировой
Была такая пословица:
«В окопах нет атеистов».

Конечно, они там были,
Только кажется мне, что их было
Не слишком много.

Но даже страх смерти
Не в силах заставить
Иного из нас склониться
Перед слепой,
Общепризнанной
Верой.

Для тех немногих
Атеистов в окопах,
Должно быть, ни Бог, ни война
Не имели
Большого значения —
Каким бы там
Ни было на сей счет
Общее мнение!

Тихие выборы, 1993 год

Сижу и любуюсь на маленькую деревянную горгулью
У себя на столе. Ночь холодна, но бесконечный дождь
Наконец прекратился. Болтаюсь где-то между нирваной

И полным небытием. Понимаю, что думаю слишком много
О смерти и о судьбе — и думаю слишком мало о чем-то земном,
О том, например, что туфли пора почистить. Мне б надо
побольше спать —
Но я чертовски привык просиживать здесь до рассвета,
Прислушиваться к полицейским сиренам и иным голосам
ночи.
Должно быть, мне б стоило стать одним из тех смешных
стариков,
Что живут на маяках и глядят бесконечно На море.
Горгулья, чем-то похожая на меня, отвечает беззвучно:
«Правильно мыслишь, Генри».

Город медленно обсыхает. Пьяницы в барах
Болтают о бесконечных дождях, о том,
Что случилось с ними за время дождей, из них так и хлещут
Истории дождевые.
А скоро пройдет церемония инаугурации
Нового президента, а он так чертовски молод,
Что мне годится во внуки. Конечно, на вид он —
Совсем неплохой паренек, но в наследство точно получит
Кучку дерьма старого. Ладно, мы поглядим, что с ним будет —
С ним, и со мною, и, наконец,
С вами.

А что же насчет тебя, глядящая мне в глаза маленькая горгулья?
Сейчас еще только январь, и ты и представить не можешь,
Сколько радостей, сколько адовых мук нас с тобой ожидает.
Сколько «черных полос» пережить нам придется с тобой,
Сколько вынести тяжких, но нужных забот повседневных.
Человек, черт возьми, может сдохнуть, пытаясь за газ заплатить,
Или выдрать зуб, или поменять перегоревшую лампочку!
А в скольких местах унылых бывать придется —
Хочешь ты или нет!
Иные — те просто кладут на все
И сходят с ума в какой-нибудь тихой дыре.
У меня на такое силенок пока не хватает...

Эх, горгулья-горгулья, все так сложно! Ты думаешь, верно,
Что надо бы больше света, больше блеска, больше чудес?
Но если ты и права, нам все исправлять придется
Своими руками — мне, тебе, остальным...

Между тем, как я уж упоминал, наш город
Скоро обсохнет, и это — единственное, на что
Мы можем твердо рассчитывать в данный момент.

Мы подтягиваем пояса. Напрягаем душевные бицепсы.
Мечтаем — и ожидаем,
Что лучше, чем вовсе не ждать, и лучше,
Чем растворяться в мечтах.

«Правильно мыслишь, Генри», —
Отвечает беззвучно горгулья.

Мне холодно. Я влезаю в теплый свой черный свитер.
Сижу. Пальцами шевелю.
Есть в этой комнатке нечто прекрасное.
Просто быть живым —
Иногда
Это так замечательно, —
Особенно если при этом смотреть на маленькую горгулью,
Что задирает огромную деревянную голову,
Мне показывает язык
И ухмыляется —
Вот как
Сейчас.

Читать далее